Чёрный Кот

Вы любите кота? Любите: он ведь сирота! Малюткой вам ещё достался! Кто подарил его, тот с жизнию расстался! Отличен всем ваш кот: умом и красотой! Пленяет взоры он своею пестротой. Какая белизна с блестящей чернотой! Гордяся быть у вас слугою, как важно спину он сгибает вверх дугою, и, ластяся вкруг вас, мурлычит, и ворчит! Как мил, когда против дивана, свернувшися клубком, он на шкапу лежит и, шейку приподняв, по временам глядит, как госпожа его сидит за нотами у фортепьяна; огонь блестит в его глазах, игрою вашей очарован, лежит, как будто бы прикован, не думает и о мышах. Да ест ли он мышей? — Он вами избалован, шерсть лоснится — так он жирен! А нечего сказать, прекрасен и умён!

Коты и все умны; но только лицемеры: я знаю многие примеры. Сказать ли сказку вам про чёрного Кота, который уж в преклонные лета в молоденькую Мышь влюбился и чуть-чуть жизни не лишился?

Кот этот был злодей; в анбарах, в погребах его все трепетали, и усачом его, Арабом называли; жестокосердием превосходил судей в республиках во время бунта; хотя говядины ел каждый день полфунта, но всё мышей, и крыс, и воробьёв ловил. Ловил — да и давил. Однажды Мышку он увидел молодую, такую прелестную, какой ни разу не видал — увидел, изумился, глазами засверкал и по уши в неё влюбился на старости мой чёрный Кот: подвластны все любви — и человек и скот.

Хотел Кот броситься пред Мышкой на колени; но та бегом, бегом из комнаты да в сени, и в норку — юрк. Простёрся Кот перед норою, лежит гора горою. «Виновница моих смертельных мук! — Он Мышке говорит, вздыхая и лапу в нору запуская. — Люблю, люблю тебя, дай на себя взглянуть; я честный кот, все кошки это скажут, и боги пусть меня накажут, коль я хочу...» «Я не хочу! — Из норки Мышь кричит Арабу-усачу. — Ну не хочу и не хочу!» Поджавши хвост, повеся вниз головку, пошёл Кот бедный прочь; опять пришёл назад, провёл у норки ночь; не только говорил — и плакал, но плутовку никак не мог он убедить, чтоб вышла, показала глазки — напрасно было всё: как слёзы, так и ласки. Решился наконец её он подарить и говорит: «Послушай, вот, милая, тебе ветчинный свежий жир, голландский лучший сыр, конфеты... я уйду; ты без меня покушай...» Сказал, дары свои у норки положил. Вздохнул и скрылся. Назавтра Кот опять с гостинцами явился, и с месяц каждый день к жестокой он ходил. Чего он ей ни говорил! Чего, чего ни приносил! Но тщетно всё — любить его Мышь не хотела, или хотела, да не смела. А Кот совсем уж стал не тот: разбоем он не занимался; по крышам, чердакам, анбарам не таскался, мышей и крыс не ел; ужасно похудел, чуть ноги волочил и так, как тень, шатался. К возлюбленной его дошла о том молва, неопытная удивилась; от жалости едва-едва она не прослезилась! Но на свидание с зубастым не решилась, хотя и слышала, что скоро он умрёт. Вот наконец приходит к норке Кот. Чуть дышит! В чём душа! Совсем доска доскою! «В последний раз тебя, мой свет, я беспокою, — Так говорит губитель прежний крыс. — Ты на меня не осердись: грешно и на врагов пред смертью их сердиться, пришёл с тобою я проститься. Что делать, если я любимым быть не мог! По крайней мере, я умру теперь у ног твоих... прости!..» С сим словом протянулся... Лежит час, два — не смеет и дохнуть. Вот Мышке вздумалось на мертвеца взглянуть, — из норки выползла... поближе — Кот очнулся, как тигр, на бедную прыгнул, когтями так её давнул, что только пискнула, и поминай как звали! С отчаянья, с печали не знал, что делать, Кот; вот Мышку в зубы он берёт, потом перед себя кладёт... Глядит, как Сибарит на статую Венеры. Глядел, глядел, да всю и съел, — опять стал есть мышей, опять он растолстел! Всего противней мне Тартюфы-лицемеры! О, как бы я был рад, когда бы поскорей они попали в ад!