Два Голубя

Два Голубя друзьями были, издавна вместе жили и кушали и пили. Соскучился один всё видеть то ж да то ж; задумал погулять и другу в том открылся. Тому весть эта острый нож; он вздрогнул, прослезился и к другу возопил: «Помилуй, братец, чем меня ты поразил? Легко ль в разлуке быть?.. тебе легко, жестокий! Я знаю; ах! а мне... я, с горести глубокой, и дня не проживу... К тому же рассуди, такая ли пора, чтоб в странствие пускаться? Хоть до Зефиров ты, голубчик, погоди! К чему спешишь? Ещё успеем мы расстаться! Теперь лишь Ворон прокричал, и без сомнения — страшуся я безмерно! — какой-нибудь из птиц напасть он предвещал, а сердце в горести и пуще имоверно! Когда расстанусь я с тобой, то будет каждый день мне угрожать бедой: то ястребом лихим, то лютыми стрелками, то коршунами, то силками — всё злое сердце мне на память приведёт. Ахти мне! — я скажу, — вздохнувши, дождь идёт! Здоров ли-то мой друг? Не терпит ли он холод? Не чувствует ли голод? И мало ли чего не вздумаю тогда!» Безумцам умна речь, как в ручейке вода: журчит и мимо протекает. Затейник слушает, вздыхает, а всё-таки лететь желает. «Нет, братец, так и быть, — сказал он, — полечу! Но верь, что я тебя крушить не захочу; не плачь; пройдёт дни три, и буду я с тобою клевать и ворковать опять под кровлею одною; начну рассказывать тебе по вечерам — ведь всё одно да то ж приговорится нам, — что видел я, где был, где хорошо, где худо; скажу: я там-то был, такое видел чудо, а там случилось то со мной — и ты, дружочек мой, наслушаясь меня, так сведущ будешь к лету, как будто бы и сам гулял по белу свету. Прости ж!» — При сих словах наместо всех увы! и ах! друзья взглянулись, поклевались, вздохнули и расстались. Один, носок повеся, сел; другой вспорхнул, взвился, летит, летит стрелою и верно б, сгоряча, край света залетел; но вдруг покрылось небо мглою, и прямо страннику в глаза из тучи ливный дождь, град, вихрь, сказать вам словом, со всею свитою, как водится, гроза! При случае таком, опасном, хоть не новом, Голубчик поскорей садится на сучок и рад ещё тому, что только лишь измок. Гроза утихнула, Голубчик обсушился и в путь опять пустился. Летит и видит свысока — рассыпано пшено, а возле — голубка; садится, и в минуту запутался в сети; но сеть была худа, так он против неё носком вооружился; то им, то ножкою тянув, тянув, пробился из сети без вреда, с утратой перьев лишь. Но это ли беда? К усугубленью страха, явился вдруг Сокол и, со всего размаха, напал на бедняка, который, как злодей, опутан кандалами, тащил с собой снурок с обрывками силка. Но, к счастью, тут Орёл с широкими крылами для встречи Сокола спустился с облаков; и так, благодаря стечению воров, наш путник Соколу в добычу не достался, однако всё ещё с бедой не развязался; в испуге потеряв и ум и зоркость глаз, задел за кровлю он как раз и вывихнул крыло; потом в него мальчишка — знать, голубиный был и в том ещё умница — для шутки камешек лукнул и так его зашиб, что чуть он отдохнул; потом... потом, прокляв себя, судьбу, дорогу, решился бресть назад, полмёртвый, полхромой: и прибыл наконец калекою домой, таща своё крыло и волочивши ногу. О вы, которых бог любви соединил! Хотите ль странствовать? Забудьте гордый Нил и далее ближнего ручья не разлучайтесь. Чем любоваться вам? Друг другом восхищайтесь! Пускай один в другом находит каждый час прекрасный, новый мир, всегда разнообразный! Бывает ли в любви хоть миг для сердца праздный? Любовь, поверьте мне, всё заменит для вас. Я сам любил: тогда за луг уединенный, присутствием моей подруги озаренный, я не хотел бы взять ни мраморных палат, ни царства в небесах!.. Придёте ль вы назад, минуты радостей, минуты восхищений? Иль буду я одним воспоминаньем жить? Ужель прошла пора столь милых обольщений и полно мне любить?