Лисица-Кознодей

В Ливийской стороне правдивый слух промчался, что Лев, звериный царь, в большом лесу скончался. Стекалися туда скоты со всех сторон свидетелями быть огромных похорон. Лисица-Кознодей, при мрачном сем обряде, с смиренной харею, в монашеском наряде, взмостяся на кафедру, с восторгом вопит: «О рок! лютейший рок! кого лишился свет! Кончиной кроткого владыки пораженный, восплачь и возрыдай, зверей собор почтенный! Се царь, премудрейший из всех лесных царей, достойный вечных слез, достойный алтарей, своим рабам отец, своим врагам ужасен, пред нами распростерт, бесчувствен и безгласен! Чей ум постигнуть мог число его доброт, пучину благости, величие щедрот? В его правление невинность не страдала, и правда на суде бесстрашно председала; он скотолюбие в душе своей питал, в нём трона своего подпору почитал; был в области своей порядка насадитель, художеств и наук был друг и покровитель...» «О, лесть подлейшая! — шепнул Собаке Крот. — Я знал Льва коротко: он был пресущий скот, и зол, и бестолков, и силой вышней власти он только насыщал свои тирански страсти. Трон кроткого царя, достойна алтарей, был сплочён из костей растерзанных зверей! В его правление любимцы и вельможи сдирали без чинов с зверей невинных кожи; и словом, так была ностищия строга, что кто кого смога, так тот того в рога. Благоразумный Слон из леса в степь сокрылся, домостроитель Бобр от пошлин разорился, и Пифик слабому, списатель зверских лиц, служивший у двора честнее всех лисиц, который, посвятя работе дни и ночи, искусной кистию прельщая зверски очи, портретов написал с царя зверей лесных пятнадцать в целый рост и двадцать поясных, да сверх того ещё, по новому манеру, альфреско расписал монаршую пещеру: за то, что в жизнь свою трудился сколько мог, с тоски и с голоду третьего дни издох. Вот мудрого царя правление похвально! Возможно ль ложь сплетать столь явно и нахально!» Собака молвила: «Чему дивишься ты? Что знатному скоту льстят подлые скоты? Когда же то тебя так сильно изумляет, что низка тварь корысть всему предпочитает и к счастию бредёт презренными путьми: так, видно, никогда ты не жил меж людьми».