Мор Зверей

За беззаконие львов, тигров, барсов, четвероножных оных Марсов, которым отданы в правление леса, разгневанные небеса послали мор; валятся звери, повсюду к смерти им отверстия страшны двери. Окончились пиры, которые они в спокойны прежде дни на счёт овец и зайцев устрояли; и звери в ужасе уже не звери стали. Изнемогают все, хоть смерть разит не всех. Гусей и кур лисицы не вкушают, и горлицы друг друга убегают. Нет более любви в лесах и нет утех. Глас добродетели сам хищный Волк стал слушать, исправил наконец и Волк свой грешный век и стал он добрый человек; но отчего? — Не хочет боле кушать. Сбирает Лев совет и говорит: «Друзья! Конечно, за грехи несчастье нам такое. Чтоб отвратить толико время злое, кто всех грешней, хотя б то был и я, тот должен искупить всё общество собою, тот должен умереть за общество один, и будет славный он по смерти господин. Доволен бы я был моей судьбою, когда б грешнее всех я был: я жизнию б народ звериный искупил. И имя было бы моё всех львов слышнее. Я признаюсь, и я не без греха, едал я и овец, едал и пастуха, но я неужто всех грешнее? Пусть всяк, подобно мне, открыв смиренный дух, покаяся, грехи свои расскажет вслух». «Великий государь, — Лисица возглашает, — ты праведен и милосерд всегда; твоя священна лапа иногда овец, любя, терзает; но что же это за беда? Что их изволишь кушать — то честь для подлости такой: они на то и созданы судьбой. Нет, слишком совести своей изволишь слушать, и также нет греха терзать и пастуха; он из числа той твари пренесносной, которая, не знаю почему, во гордости, зверям поносной. Не ставя меры своему уму, себе владычество над нами присвояет и даже и на Льва с презрением взирает». Известно, ежели кто вступится за Льва, с тем будут все согласны; итак, Лисицыны слова казались всем и правы и прекрасны. Не смели также разбирать грехи волков, медведей строго, и словом то сказать, кто был драчун хотя немного, тот был и праведен и свят. Кто силён, никогда не будет тот повешен. Но вот валит Осёл, преглупый пустосвят, и говорит: «Я много грешен! Однажды вечером я близко шёл лугов, монастырю луга принадлежали; не видно было там монахов, ни ослов, они все спали. Я был один, и был тому я рад. Трава младая, случай, глад, а более всего чёрт силён; вводить ослов во грех чёрт в вымыслах всегда обилен: приманкою там многих он утех мне пакости настроил, я весь монашеский лужок себе присвоил и травки пощипал...» «В тюрьму осла! — вдруг весь совет вскричал. — Его-то нас губит ужасно прегрешенье: есть ближнего траву! о, страшно преступленье!» И, чтоб злодейства впредь такие отвратить, травы для защищенья, осла повелено казнить погибели для отвращенья. И у людей такой же нрав: кто силён, тот у них и прав.