Осёл во Львовой Коже

Осёл, одетый в кожу львову, надев обнову, гордиться стал и, будто Геркулес, под оною блистал. Да как сокровищи такие собирают? Мне сказано: и львы, как кошки, умирают. И кожи с них сдирают. Когда преставится свирепый лев, не страшен левий зев и гнев; а против смерти нет на свете обороны. Лишь только не такой по смерти львам обряд: нас черви, как умрём, едят, а львов едят вороны. Каков стал горд Осёл, на что о том болтать? Легохонько то можно испытать, когда мы взглянем на мужика и почитати станем мы в нем откупщика, который продавал подовые на рынке или у кабака, и после в скрынке богатства у него великая река, или ясней сказать, и Волга и Ока, который всем теснит бока и плавает, как муха в крынке, в пространном море молока; или когда в чести увидишь дурака, или в чину урода из сама подла рода, которого пахать произвела природа. Ворчал, мычал, кричал, на всех сердился, — великий Александр толико не гордился. Таков стал наш Осёл. Казалося ему, что он судьею сел. Пошли поклоны, лести и об Осле везде похвальны вести; разнесся страх, и все перед Ослом земной лишь только прах; недели в две поклоны перед Ослом не стали тысячи, да стали миллионы числом. А все издалека поклоны те творятся: прогневавшие льва не скоро помирятся, так долг твердит уму — не подходи к нему. Лисица говорит: «Хоть лев и дюж детина, однако ведь и он такая же скотина, так можно подойти и милости искать; а я то ведаю, как надобно ласкать». Пришла и милости просила, до самых до небес тварь подлу возносила. Но вдруг увидела, все лести те пропев, что то Осёл, не лев. Лисица зароптала, что вместо льва Осла всем сердцем почитала.