Старик и трое молодых

Старик садить сбирался деревцо. «Уж пусть бы строиться; да как садить в те лета, когда уж смотришь вон из света!» — так, старику смеясь в лицо, три взрослых юноши соседних рассуждали. «Чтоб плод тебе твои труды желанный дали, то надобно, чтоб ты два века жил. Неужили будешь ты второй Мафусаил? Оставь, старинушка, свои работы: тебе ли затевать столь дальние расчёты? Едва ли для тебя текущий верен час. Такие замыслы простительны для нас: мы молоды, цветём и крепостью, и силой, а старику пора знакомиться с могилой». — «Друзья! — смиренно им ответствует старик. — Издетства я к трудам привык; а если от того, что делать начинаю, не мне лишь одному я пользы ожидаю, то, признаюсь, за труд такой ещё охотнее берусь. Кто добр, не всё лишь для себя трудится. Сажая деревцо, и тем я веселюсь, что если от него сам тени не дождусь, то внук мой некогда сей тенью насладится: и это для меня уж плод. Да можно ль и за то ручаться наперёд, кто здесь из нас кого переживёт? Смерть смотрит ли на молодость, на силу или на прелесть лиц? Ах, в старости моей прекраснейших девиц и крепких юношей я провожал в могилу! Кто знает: может быть, что ваш и ближе час, и что сыра земля покроет прежде вас». Как им сказал старик, так после то и было. Один из них в торги пошёл на кораблях; надеждой счастие сперва ему польстило; но бурею корабль разбило: надежду и пловца — всё море поглотило. Другой в чужих землях, предавшися порока власти, за роскошь, негу и за страсти здоровьем, а потом и жизнью заплатил. А третий в жаркий день холодного испил и слёг: его врачам искусным поручили, а те его до смерти залечили. Узнавши о кончине их, наш добрый старичок оплакал всех троих.